Княжна Элиза (duchesselisa) wrote in ru_oldrussia,
Княжна Элиза
duchesselisa
ru_oldrussia

Categories:

Воспоминания Марии Павловны-младшей о работе сестрой милосердия




Тетя Элла всем сердцем и душой прикипела к Марфо- Мариинской обители, где она была настоятельницей. Знакомых у меня в Петербурге не было. Мой отец с женой были поглощены в Царском Селе обустройством на новом месте, на меня у них не оставалось времени, а Дмитрий уехал на фронт.

И я решила тоже отправиться на войну в качестве сестры милосердия. Но для этого надо было получить согласие императрицы. Не желая терять времени, я отправилась в Петергоф. К моему удивлению, императрица благосклонно отнеслась к этой просьбе. И я немедленно вернулась в Петербург, чтобы приступить к обучению.

Поскольку еще не существовало курсов медицинских сестер при обществе Красного Креста, была достигнута договоренность, что я стану получать практические навыки в одной из городских больниц. Каждое утро я приходила туда, а вечером посещала лекции практикующих врачей. Так как я была единственной обучающейся, со мной занимались индивидуально, и я всё быстро осваивала.


Принцесса Елена, сестра сербского короля Александра, занялась организацией полевых госпиталей, содержание которых семья ее мужа предполагала взять на себя. Она предложила мне отправиться на фронт с одним из этих госпиталей, и я приняла ее предложение. Муж Елены, так же как и Дмитрий, был офицером-кавалергардом. Мы направлялись на тот участок фронта, где сражался их полк. Это меня устраивало.

Отбытие нашей медицинской части на фронт было назначено на девятое августа. Я сдала экзамены на медицинскую сестру. Врачи, которые принимали их, знали меня с детства, и, несмотря на мое волнение и короткий период учебы, я ответила на все вопросы. Кажется, мадемуазель Элен гордилась мной, как никогда прежде, вручая мне свидетельство, разрешающее носить форменную одежду.

Тетя Элла, которой я написала о своем решении отправиться на фронт, одобрила его и сообщила о своем намерении приехать в Петербург проститься со мной. Все знакомые были столь доброжелательно настроены ко мне, что я почти стыдилась этого внимания. Мне казалось, что в том, чем я намерена заниматься, нет ничего необычного, а то, что это связано с определенным риском для жизни, вполне в порядке вещей в условиях войны. Тут не было самопожертвования, в сущности, я не жертвовала ничем: не было у меня ни дома, ни семьи, ни каких-либо обязанностей или привязанностей, ничто меня не удерживало. Наоборот, я видела в этом появившуюся возможность принести пользу, заняться делом, которое мне было по душе, приложить к нему свою энергию. Жизнь призывала меня к действию, мне не на что было жаловаться.

Мой багаж был скромным: несколько серых форменных платьев, белые косынки, которым мы покрывали голову, передники, белые медицинские халаты, хлопковое нижнее белье и хлопчатобумажные чулки — все сложено в небольшой чемодан. Раскладная кровать, резиновая ванна и несколько маленьких резиновых тазиков для умывания дополняли мое походное снаряжение.

В день моего отъезда приехала, как и обещала, тетя Элла. В то утро я впервые надела на себя форменную одежду; помню, в каком смущении я вышла на улицу.



После завтрака тетя повезла меня в часовню домика Петра Великого, где находилась очень почитаемая икона Спасителя. Пока мы были там, лакей, должно быть, сказал прохожим, кто мы такие, и когда мы вышли, то оказались в окружении толпы. То были самые простые люди, очень взволнованные. Многие женщины плакали, те, кто оказались ближе, к моему большому смущению, стремились дотронуться до моей одежды, хватали мои руки и целовали их.

«Ох, дорогая наша, и ты тоже отправляешься на войну. Благослови тебя Бог», — запричитала одна старушка. Другие в слезах присоединились к ней с добрыми пожеланиями: «Спасибо тебе... Будешь заботиться о наших солдатах... Бог в помощь!.. Спаси и сохрани тебя Господь... Дай нам силы, Боже, одолеть врага!..» А одна бедная старая женщина умоляла мою тетю разузнать что-нибудь о судьбе ее сына.

Тетя Элла, великая княгиня Мария и Володя Палей, мой сводный брат, отправились вечером провожать меня на вокзал. Наша медицинская часть состояла из восьми медсестер, двух врачей, суперинтенданта, представителя Красного Креста и двадцати санитаров. Кроме принцессы Елены со мной ехала госпожа Сергеева, недавно назначенная моей фрейлиной, без нее императрица не соглашалась отпустить меня.


Небольшой городок Гумбиннен, расположенный посередине между Эйдткуненом и Инстербургом, находился в наших руках, и мы решили следовать туда.
Пока мужчины выгружали оборудование, мы, медсестры, совершили прогулку по городу. По всему было видно, что фронт совсем рядом. Повсюду были солдаты в перепачканной форме, сгрудившись, стояли повозки, там и тут поднимались дымки от полевых кухонь, воздух был наполнен смешанными запахами — ароматным запахом сена и лошадей, теплым запахом свежевыпеченного хлеба, запахом мятой травы, табачного дыма. Некоторые семьи, видимо, в спешке покинули город. Их пожитки были сложены на повозки около дворов или валялись на улице среди сена и соломы. Солдаты внимательно разглядывали брошенные или забытые вещи и, как правило, забирали себе, не считаясь с их большими габаритами или бесполезностью. Я подобрала совершенно новый кофейник, который с гордостью продемонстрировала спутницам как трофей. Я унесла его под мышкой и пользовалась им долгое время, рассказывая всем его историю.
После окончания разгрузки Елена, госпожа Сергеева и я отправились на автомобиле в Гумбиннен, куда наша часть последовала походным порядком.
При всей активности обитатели городка выглядели безутешными. Я бы скорее предпочла остаться с персоналом и ехать вместе с ним на повозках, но Елена считала, что нам следует прибыть в Гумбиннен раньше и по возможности найти место для госпиталя.



Я никогда не смогу забыть этот город. Казалось, пострадало немного домов, на первый взгляд опрятные немецкие кирпичные дома выглядели нетронутыми. Но внутри все было иначе. В комнатах — полный разгром: стены ободраны, запоры сломаны, шкафы проломлены, одежда разбросана по полу, посуда и зеркала разбиты вдребезги, обстановка перевернута и пробита штыками.
Жители, не дожидаясь прихода русских, бежали, прихватив с собой пожитки. Должно быть, тревогу объявили в обеденное время, почти во всех домах остались накрытые столы. Засохшая еда в густом холодном соусе лежала на тарелках, салфетки брошены рядом, стулья опрокинуты. Если бы не чудовищный беспорядок и разрушения, можно было бы подумать, что семья просто встала из-за стола и перешла в другую комнату. Еще более ужасной казалась зависшая мертвая тишина.


Однажды в самом начале нашего пребывания в Инстербурге Елена, мадам Сергеева и я вышли в город за покупками. Несколько магазинчиков располагались на городской площади неподалеку от нашего госпиталя. Площадь была средоточием жизни Инстербурга. В тот день она, как обычно, была заполнена народом. Повсюду стояли повозки, прохаживались офицеры, проезжали конные связные. Когда мы проходили по площади, к нам подъехал офицер пехоты. Его конь был взмылен бешеной ездой. Он показал руку в грязной размотавшейся повязке и спросил:
— Сестрички, не найдется ли у вас бинта наложить мне свежую повязку?
У себя в сумке я нашла чистый бинт, который утром смотала в перевязочной.
—У меня есть, — сказала я. — Слезайте, пусть кто- нибудь из солдат подержит коня, а мы пройдем в тень.

Он спешился, передал повод стоящему рядовому и последовал за мной. Выбрав место в стороне от толпы, я, повернувшись спиной к площади, принялась разматывать грязную повязку и тут услышала позади себя незнакомый голос:
—Ваше императорское высочество, можно я сделаю снимок?
Я в растерянности обернулась и увидела одного из штабных офицеров. В руках он держал большую фотокамеру.
—Нет, ради Бога, не надо, — сказала я, ужасно смутившись.
Рука, которую я бинтовала, слегка дернулась. Испытующий взгляд остановился на мгновение на моем лице, потом опустился, но ни слова не было сказано. В замешательстве я поспешно делала свою работу, молча накладывая свежую повязку. Когда я закончила, офицер поднял глаза, в них стояли слезы.
—Позвольте спросить, кто вы, — произнес он. Не было больше основания скрывать мое имя, и я назвалась.
—Так вы двоюродная сестра императора?
-Да.
Он молча вглядывался в мое лицо, потом вдруг опустился на колени прямо на тротуар, у всех на виду, поднес край моего хлопкового платья к губам и поцеловал его.
—Так, значит, правда, что вы на фронте, ваше императорское высочество? Как это удивительно. Теперь мы станем сражаться с большим воодушевлением, зная, что вы прибыли заботиться о нас.



Было много несчастных случаев, раненые стали нашими пациентами.
Я ясно помню самый первый случай. Наш госпиталь был пустым. В тот день я дежурила и читала книгу. Прибежал санитар:
—Сестра, быстрее в приемный покой! Там два пациента на носилках. Солдаты сказали, что один тяжело ранен.
В приемной стояли рядом двое носилок. Четыре солдата, которые доставили их, переступали с ноги на ногу, комкая в руках фуражки.
—Что случилось? — спросила я их, склоняясь над носилками. Один из мужчин был без сознания. Его лицо было ужасного желтоватого цвета. Другой был в сознании, он стонал.
—Мы служим в обозе снабжения. Аэроплан стал летать над нами, и лошади понесли. Этот вот упал с подводы и попал под колеса, — ответил один из солдат.
Я пощупала пульс у человека без сознания. Он был очень слабым. Я перепугалась.
—Бегите за доктором, — сказала я санитару, — и велите принести мне камфоры и шприц из перевязочной.
Раненый начал давиться, у него на губах появилась кровь. Я не знала, что делать. Расстегнув ему ворот, я подсунула руку ему под спину и немного приподняла. Он перестал давиться, его голова тяжело опустилась на мою руку, глаза слегка приоткрылись. Когда прибыл доктор, он уже был мертв. Я высвободила руку и с трудом встала на ноги, колени у меня дрожали.
—Пойдите, выпейте что-нибудь, — сказал доктор, ободряюще улыбаясь мне. Едва передвигая ноги, я побрела прочь. Меня всю трясло. В первый раз я лицом к лицу встретилась со смертью.
Мой следующий пациент был совсем другим. Палаты для солдат были заполнены до предела, а офицерские оставались пустыми. Наш первый офицер был совсем юный подпоручик, у него было воспаление надкостницы от контузии.
Я увидела его, когда на следующее утро после его прибытия вошла в комнату, где он лежал. Ему было запрещено вставать, и я занималась его утренним туалетом. Я по-прежнему чувствовала себя скованной в присутствии пациентов и, чтобы скрыть это, поздоровалась с ним преувеличенно весело и бодро. Он угрюмо буркнул в ответ. Я принесла таз, поставила его на постель, налила воды и, держа в руках мыло и полотенце, предполагала, что он умоется сам. Он молча наблюдал за моими приготовлениями, как мне показалось, с крайней неприязнью.
—Я не стану сам умываться, — заявил он раздраженно. — Это ваша обязанность, вот и выполняйте.
Несколько удивившись, я приступила к процедуре, не говоря ни слова. Молчание вскоре наскучило ему, и он попытался завязать разговор. Не зная точно, как действовать, я решила отвечать очень кратко. Не тут то было, он попытался помешать моей работе неловкими движениями, наблюдая в то же время за выражением моего лица. Когда он увидел, что это не может вывести меня из терпения, он принялся задавать вопросы:
—Сестра, а что вы дальше собираетесь делать?
—Принесу вам чай или кофе по вашему желанию, а потом пойду в перевязочную.



—А не хотите побыть со мной? Так скучно одному.
—Нет, я не могу остаться с вами, — сказала я.
—Но почему? Я ведь ваш пациент.
—Потому, что я очень занята, а еше потому, что вы не умеете себя вести, — ответила я, с трудом сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. — Так что вы желаете, чай или кофе?
Я направилась к выходу. Внезапно он бросил в меня полотенце и мыло, которое я забыла на постели. Его юношеское лицо с едва пробивающейся бородкой было искажено забавным ребяческим гневом.
—Если вам что-нибудь понадобится, позовите сиделку, которая сидит за дверью в холле, — сказала я холодно, поднимая мыло и полотенце и покидая комнату с видом, как мне казалось, полным достоинства.
В течение этого дня он посылал сиделку вызвать меня под множеством предлогов, но я не приходила. Вечером доставили партию раненых офицеров-гвардейцев. Некоторые из них знали меня. После перевязки ран и переодевания в больничную одежду, я разместила их в палате и отправилась ужинать.
Мы еще сидели за столом, когда пришла сиделка с верхнего этажа с сообщением, что у моего подпоручика истерика. Я сразу догадалась, что произошло. Должно быть, офицеры сказали ему, кто я такая.
Я направилась в палату и подошла к нему. Он лежал, уткнувшись лицом в подушку, и рыдал. Я положила руку ему на голову и сказала весело:
— Ну ладно, хватит уже, все хорошо, я не сержусь на вас. Офицеры смеялись.

— А вам известно, что пациенты называют вас «веселой сестрой»? — спрашивали меня другие сестры, с которыми с самого начала у меня установились самые дружеские отношения. Когда я совершала обход палат, то знала, что больные ждут моего смеха, обдумывают ответы на мои шутки; у меня всегда было некое мистическое чувство, что, глядя в мои глаза, они с радостью ощутят мое с ними духовное единение. То были замечательные дни.


...Мой новый госпиталь направили в Псков. Он двинулся туда походным порядком — персонал и оборудование, — а я выехала на два дня позже. Нас разместили в церковноприходской школе, отдав лишь один этаж. В остальной части здания продолжали заниматься ученики, и мы старались не мешать друг другу. Мне выделили небольшую, но уютную комнатку в квартире директрисы. Мне предстояло провести в этой комнате два с половиной года.
Когда я приехала в Псков, работа уже кипела вовсю. Мне хотелось показать персоналу, которого я почти не знала, что не боюсь работы, и, вооружившись тряпкой, подоткнув юбки, я мыла и скребла полы и мебель вместе со всеми. Через несколько дней все было готово, и мы остались довольны результатами работы — наш госпиталь выглядел как настоящая больница мирного времени.
Мы находились вдали от линии фронта в небольшом провинциальном городке, которого война почти не коснулась. Жизнь здесь текла своим чередом, и мы вместе с городом жили мирно и спокойно.
Я поняла, что среди этой серости и скуки мне будет гораздо сложнее приспособиться к жизни и открыть в себе новые способности, нежели на фронте.
Во-первых, теперь меня окружали люди, с которыми в обычных обстоятельствах я никогда бы не встретилась. Сначала они, по понятным причинам, избегали меня, и я не знала, как сблизиться с ними; я смутно чувствовала, что одно неверное слово все испортит. Однако понимала, что должна наладить с ними отношения.
Я была старшей медсестрой. То есть в моем подчинении находились двадцать пять женщин, и я должна была следить, чтобы они хорошо выполняли свою работу, защищать их интересы и заботиться о них. А мне никогда раньше не доводилось отдавать приказы.



Поначалу я с трудом переносила вид страдающих людей и уставала от их мучений больше, чем от самой работы. Особенно меня угнетали ночные обходы по палатам. В огромных помещениях царил полумрак, горела лишь одна лампа на столике дежурной медсестры. Тишину нарушало лишь тяжелое дыхание некоторых пациентов, и иногда из темноты раздавался чей-то приглушенный стон. Кто-то храпел, кто-то разговаривал во сне или тяжело вздыхал. Мне всегда казалось, что с наступлением темноты страдания обретают форму и живут своей собственной жизнью, дожидаясь лишь удобного момента, чтобы напасть на свою жертву и сломить ее, когда она меньше всего этого ожидает. Иногда меня посещало безумное желание сразиться с этими призраками или предупредить пациентов о грозящей опасности.
Чаще всего люди умирали в промежутке от трех до пяти часов утра, и хотя я жила, так сказать, бок о бок с ангелом смерти, я так и не смогла привыкнуть к его победам. Наши солдаты умирали с полным спокойствием, но меня это не утешало, а пугало. Их духовное смирение было всепоглощающим; они покорно принимали смерть; но их тела сохраняли волю к жизни и боролись до самого конца.
Многие наши пациенты были молодыми, сильными и здоровыми на вид, их не истощила длительная болезнь, поэтому мне было особенно мучительно видеть их последнюю схватку со смертью.
Я с ужасом наблюдала, как жизнь сражается со смертью, ожидая последнего вздоха, и с испугом смотрела на внезапно ставшее неподвижным и безжизненным тело.
Некоторые, чувствуя приближение конца, разговаривали со мной, выражая последние желания, передавая послания своим близким. Я очень боялась этих разговоров, однако никогда не пыталась от них уклониться.
Две смерти врезались мне в память. Однажды к нам привезли солдата с тяжелыми ранами и переломом черепа. Он не говорил, и мы не могли определить почему — из-за перелома черепа или по какой-то другой причине. При нем не было документов, а писать он не умел, поэтому мы не смогли узнать, кто он и откуда. У него не было никаких шансов поправиться, однако он прожил несколько дней. Большую часть времени он лежал в забытьи, и в те редкие минуты, когда к нему возвращалось сознание, его темные, глубоко посаженные глаза молча блуждали по палате. Он ничего не бормотал, не стонал, и губы его не шевелились; он только смотрел на нас, и все его невысказанные желания сконцентрировались в его глазах.
Я часто подходила к его кровати и каждое утро перевязывала страшные раны. Казалось, он узнает меня. За несколько минут до его смерти я стояла около него, глядя на его маленькое загорелое жалкое личико. Он медленно открыл глаза и повернул голову ко мне. Он явно пришел в сознание и узнал меня. Долго и внимательно смотрел на меня, потом его лицо осветилось едва заметной робкой улыбкой. Я наклонилась к нему. Из его глаз, по-прежнему устремленных на меня, выкатились две слезинки и медленно сползли по щекам. Он чуть слышно вздохнул и умер.


Еще одну смерть я никогда не забуду — смерть ребенка, дочь молодого священника, который отпевал покойников в нашем госпитале. Он недавно овдовел; а поскольку священники должны были жениться до посвящения в сан и не могли вступать в повторный брак, вместе с женой он потерял все шансы на семейную жизнь.
Единственным утешением для него стала маленькая дочка лет четырех или пяти. Он был очень беден, никто ему не помогал, но девочка всегда выглядела чистой и опрятной. Иногда он по моей просьбе приводил девочку в госпиталь, и я угощала ее яблоками, а при случае дарила новое платье.
И вдруг ребенок заболел. Ее осмотрел доктор Тишин и поставил диагноз — менингит. Когда через несколько дней улучшение не наступило, я договорилась, чтобы ее положили в госпиталь в отдельную комнату.
Она надолго впадала в забытье, дышала с трудом; лишь по рефлекторным движениям рук и подрагиванию Маленьких пальчиков можно было понять, что она все еще жива. Отец часто навещал девочку и часами стоял у ее кровати. Его присутствие, казалось, успокаивало ее, даже когда она была без сознания.
Прошло две недели. Ближе к вечеру я сидела с отцом Михаилом и доктором Тишиным. Старуха Зандина пришла за Тишиным.
— Наша Танюша умирает, Виктор Иванович. Я послала санитара за ее отцом.
Мы с Тишиным поспешили в комнату девочки. Она скорчилась на кровати, откинув голову назад; из горла вырывалось хриплое дыхание. Мы ничего не могли сделать. Когда прибежал ее отец, девочка уже умерла.
Войдя в комнату, он окинул нас испуганным вопрошающим взглядом и по нашему молчанию понял, что произошло. Он приблизился к кровати, опустился на колени и застыл, положив голову на маленькую белую ручку. Такой простой, даже обыденный жест, но в этой молчаливой фигуре, стоявшей на коленях у кровати, было столько безутешного горя и страданий.
Тело положили в гроб. Два дня спустя отец отслужил над ней панихиду. Было видно, что вместе с ней он похоронил все, что связывало его с жизнью. Через несколько недель он уехал из Пскова, и мы узнали, что он ушел в монастырь.



Псков появился в результате смещения торговых путей. В конце тринадцатого века, когда Киев как политический центр первого периода русской истории утратил часть своего влияния, народ стал мигрировать; одни отправились на запад в сторону Карпат, другие переселились на север в лесные районы.


Время его почти не изменило, ив 1916 году он оставался таким же прекрасным городом. Он вырос на скалистом мысе в том месте, где река Псков впадает в широкую и глубокую реку Великую. До сих пор сохранились величественные руины стены, возведенной вокруг внутреннего укрепления, детинца, древней крепости. В древние времена вокруг этой крепости построили город, обнесенный внешней стеной. В центре детинца возвышается огромный и немного неуклюжий Троицкий собор. Он был построен в двенадцатом веке и много раз горел дотла. Восстановили его в период правления Петра Первого.
Гуляя по старому городу, я всегда высматривала древние церкви. Архитектура их была весьма своеобразной — приземистые, с неровными стенами и срезанными углами, они расширялись у основания; будто бы неуклюже выползали из-под земли. Стены церквей всегда были побеленными, крыши и купола — как правило, зелеными.
Рядом с церквями, словно прямоугольные колонны, возвышались колокольни, и под их зелеными крышами сквозь продолговатые отверстия можно было увидеть колокола всевозможных размеров. Стены старых церквей были такими толстыми, что внутреннее помещение оказывалось удивительно маленьким; свод поддерживали две или четыре массивных колонны, оставляя совсем мало места для прихожан.
Зимой Псков был особенно красив. В это время года он почему-то выглядел менее провинциальным; может быть, благодаря снегу, который скрывал грязь. За госпиталем на высоком берегу реки Великой раскинулся старый фруктовый сад, который когда-то принадлежал древнему поместью. Этот сад, казалось, прислонился к развалинам городской стены, за которой открывался восхитительный вид на широкое русло реки, сверкающий белый простор и на сам город — погребенный под тяжестью снега. Золотые кресты церквей на обоих берегах реки весело блестели на солнце; а на острове посередине реки стоял одинокий монастырь, окруженный почти разрушенной стеной. Там жили лишь несколько седовласых древних монахов, которые вели нищенское существование.
Я полюбила этот чудесный вид, и он стал неотъемлемым атрибутом моей псковской жизни.
В старых церквях я находила давно забытые произведения искусства. Однажды на заброшенном кладбище у церкви неподалеку от Пскова я обнаружила фреску двенадцатого или тринадцатого века, покрытую побелкой. В некоторых местах побелка облезла, открывая великолепно сохранившуюся фреску. Я была в восторге от своей находки; до сих пор помню свою радость и заостренные силуэты святых, изображенных на ней. После войны я намеревалась привести в порядок эту церковь.

Я также посетила близлежащее село Михайловское, в котором сто лет назад жил наш знаменитый поэт Пушкин. Дом Пушкина давно сгорел, но на его месте теперь стоял точно такой же, с мебелью и вещами, принадлежавшими поэту. Я провела ночь в этом доме и спала на огромной старинной кровати красного дерева с колоннами и бронзовыми медальонами.
Вечером мы сидели на веранде, с которой открывался вид на бескрайние поля. Заходящее солнце отражалось в заросшей ряской реке. Все вокруг дышало миром и покоем; словно бы ничто не изменилось за сотню лет и никогда не изменится. У меня сохранились чудесные воспоминания об этой поездке.
Разумеется, я посвящала своим увлечениям только свободное время. Я не пренебрегала работой в госпитале, думаю, лишь благодаря моим разносторонним интересам наша провинциальная жизнь не казалась мне скучной.
Tags: Воспоминания, Мемуары, Романовы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments